Poste restante
«До востребования»

 
Он летел над Невским проспектом и вглядывался в мутную пелену чёрного дня. Погода была истинно питерской: морось и плотный туман. Этот адский коктейль был сдобрен изрядной порцией смога. Было трудно дышать, но ещё тяжелее осознавать, что отца уже нет в живых – портельщик первого ранга сгинул в дебрях посмертных иллюзий, растворился в тенётах, сплетенных проклятием. 
 
В городе стало опасно. Надо было попытаться выбраться из центра куда-нибудь на окраины, но судьба распорядилась иначе. Где-то над Обводным каналом неясная тень отделилась от ржавой крыши и внезапно возникла перед ним, ощерив клыкастую пасть и растопырив бесчисленные пальцы с когтями. Морок пропал среди леса дымовых труб, но ещё долго саднила рана на предплечье, которую с трудом удалось залечить помётом крысы, найденным среди склепов Александро-Невской лавры. Примостившись на маленькой пристани, расположенной рядом с Летним садом, ведун Братства белых ночей – Василий Кощунов рассеянно смотрел на волны, вместо того чтобы бежать без оглядки из проклятого города. 
 
Впрочем, в этот день всё было не так.

***
 
Начался он с того, что Василия разбудил звонок. Спросонья он не понял: звонят ли в дверь или это заливается телефон на кухне. Натыкаясь на мебель, пробрался в прихожую, выглянул в глазок, но за дверью никого не было. Когда телефон опять зазвонил, снял трубку и услышал всхлип, а следом истеричные короткие гудки. Выругавшись, нажал на кнопку отбоя и постоял, прислушиваясь к пугающей тишине раннего утра. Потом долго курил, борясь с сонливостью и пытаясь не упустить кофе, томящееся на слабом огне, но всё-таки задремал и очнулся от шипения и запаха гари. В сером призрачном свете льющимся из окна пил горечь, стараясь понять – отчего в последнее время всё стало так невыносимо паршиво?
 
Последнее десятилетие двадцатого века. Перестройка – перестрелка – передел. Беспредел. Но братству-то что до людских разборок? Адепты белых ночей давным-давно покинули город и осели на Карельском перешейке. Живут в особняках, отгородившись от мира, как будто миру есть до них дело. Лишь он, да ещё несколько изгоев, любящих неизвестно за что городские трущобы, ютятся в мансардах домов расположенных близ центра города. Ведь только здесь можно затеряться среди времён и крыш.
 
Так повелось – с людьми их ничто никогда не связывало. Да и что могло быть общего у колдунов и идиотов, молящихся на деревянные картины и каменные идолы? Что может быть общего у тех, кто посвятил себя вечности и тех, кто погряз в пустых хлопотах?
 
Смертные всегда были жертвами. Так в чём же дело? Почему он, погрузившись в пучину предчувствий, неожиданно осознал, что ему бесконечно жаль эти никчёмные создания? Почему ему вдруг захотелось защитить этих нелепых существ от неминуемой беды, освободить их от жестоких страданий и отвести проклятие, довлеющее над городом с момента основания, с момента закладки первого камня, утонувшего в зыби болотистых берегов? 

Что-то в этом человеколюбии было неправильным, неестественным, и надо было найти этому рациональное объяснение, чтобы окончательно не сорваться. 

И тут его скрутил жуткий приступ страха. Он почувствовал – сейчас, сию минуту что-то произошло! Понял, что случилось страшное, что ночной звонок – это лишь предвестие бедствий, которые должны обрушиться на всех, кто жил в городе. Смять его жизнь, как лист бумаги и бросить в горнило испытаний. Перед мысленным взором возникли картины апокалиптических побоищ, которых ещё можно было избежать – просто исчезнуть где-нибудь вне времени, вне пространства. Уйти, кануть в промежутке между днём нынешним и днём вчерашним. Сколько раз в мечтах он совершал этот побег, пытаясь скрыться от неизбежного поражения, ускользнуть от молохов судьбы? Но помимо бегства оставался ещё один выход. Принять вызов.

***
 
Крупные капли дождя упали на гранит набережной и разлетелись на мелкие брызги. В воздухе разлился мерзкий запах гнили, словно трупы, закопанные в старых фонтанах Летнего сада, стали неспешно вылезать из археологических раскопов. Люди… да когда же вы поймёте! – история не любит, когда роются в её грязном белье! То, что утонуло, ушло в невские болота – никогда не должно появиться на свет. Но это справедливо только в том случае, если речь идёт о старых костях. К проклятиям это не относится. Тысяча девятисотые – тысяча шестисотые…
 
Нечто объявило охоту, и, значит, отсидеться в укромном уголке не получится. Не те противники. Это не бандитские разборки с красивыми погонями и выстрелами из гранатомётов по бронированным джипам. Всё гораздо проще и страшнее. Если проклятие послано в мир, то его уже никто не остановит. Даже тот, кто создал это бесчинство, бессилен прекратить неспешное движение к жертве смертоносного нечто. Оно будет разрушать преграды, оно будет уничтожать всех, кого встретит на пути. И когда-нибудь настигнет того, кому адресовано. Даже если это – целый город. Poste restante, как говорят французы – «до востребования». Да пусть горит синим пламенем тот, кто сотворил это послание!

По проспектам и площадям, не обращая внимания на усилившийся дождь, шли те, кто вскоре умрёт. Что для проклятия миг человеческой жизни? Ничто… Ему стало тяжко от этой мысли. Дар ведовства вдруг показался ему бесполезным грузом, который он безнадежно тащил по жизни, словно каторжные цепи, словно вериги юродивого, который знает, что за скорбными лицами благочестивых горожан прячутся ухмылки и издевательский хохот звучит в их душах. Так и в братстве – он был паяцем, клоуном, фигляром. Шутником, забавляющимся с будущим, забавником, гадающим на кофейной гуще. И просто идиотом, который подозревает или, скорее всего, знает о том, что он блаженный дурачок, возомнивший себя совестью братства.
 
Триста лет назад. Кто бы знал…

***
 
Дверь рыбацкой хибары со стуком распахнулась и из тьмы на свет появилась сначала всклокоченная голова, а затем существо, отдалённо напоминающее человека, выползло на порог и устало прислонилось к косяку. Но морщины на лице разгладились, сидящие глубоко в глазницах очи налились адским блеском, и старик захохотал, сотрясаясь тощим телом. Он бился в конвульсиях, пока не захрипел и не повалился набок. Очнувшись на мгновение, колдун оглядел мутным взором остров, поросший камышом, отделённый протокой от другого, большего острова. Рукой заскрёб по земле, набрал горсть пыли вперемешку с золой, и, собравшись силами, изрёк ненавистные слова. Вместе с последним вздохом его длань безвольно разжалась, и прах просыпался из неё. Пробежала тень, словно ручейки мглы пролились от неподвижного тела. Тьма нырнула в протоку и затаилась там, но часть её стремительно унеслось вверх по течению, чтобы над Ладогой стать тучей. Подхваченная внезапно подувшим ветром, она, вращая причудливыми отростками, стремительно пересекла несколько сотен верст и выплеснула ярость и злобу на беззащитную землю.

Где-то там, далеко на востоке загрохотала страшная гроза, снося башни храмов, разрушая кирпичные звонницы и поджигая молниями деревянные дома. 
 
Но ответ пришёл тут же! Ветер пронёсся над островом, и устье реки накрыл ураган. На землю пали потоки воды, шторм запер устье Невы и невиданное наводнение начало свой страшный разбег. Вспышки молний вспарывали облака призрачным светом, громыхание разрядов распахивало ровный гул ливня. Куски льда разбивались о гранитные валуны. С глухим звуком, с утробным чавканьем, разбрызгивая болотную грязь, исчезали в волнах быстро поднимающейся реки. Но град только зря превращал плоть старика в кровавое месиво. Прадед был мёртв. 
 
Деревенский ведун думал, что его смерть будет последней. Расквитавшись с первопрестольной за унижения и страдания, которые испытал, попав в рабство к колдуну-боярину, он считал, что умрёт на безвестном острове, расположенном в устье богом забытой реки, и на этом всё закончится. Но всё вышло не так, как он хотел. Проклятие вернулось трёхкратным эхом обратно. На Заячий остров – туда, где двести лет назад сгнил в казематах крепости дед, обвинённый в связях с дьяволом; где триста лет назад нашёл свою смерть беглый холоп с волчьим взглядом, и где, быть может, сегодня погиб отец Василия. 

Ах, пращур, прадед, что же ты натворил…

***
 
По Ангелу Петропавловской крепости на шпиль стекала кровь. Золотой крест прошил портельщику грудь. Он какое-то время был жив и пытался звать на помощь. На сотовом телефоне последним был набран номер Василия, но тот не успел ответить на звонок. А потом было уже поздно.

***
 
Его не покидало ощущение, что за ним наблюдают сквозь прицел. Озираясь, он шёл по улицам и пытался вспомнить то, чему учил отец. Заговорить дом легко, но защитить город в одиночку чертовски трудно. А страну?! Можно ли спасти растаскиваемую на наделы державу? Если она кому-то сейчас нужна, если кто-то помнит, что она ещё существует. 
 
Возле Медного всадника он свернул на Галерную улицу и услышал за спиной гул мощного двигателя. Деться было некуда, вдоль тротуаров плотными рядами стояли машины и, прижав к груди длинный свёрток, Василий притиснулся к бамперу, пропуская угрожающе рычащее чудовище. Оглянувшись, оступился, чуть не попав под колёса джипа, и выронил жезл. Наклонился, чтобы подобрать его, но следующий автомобиль окатил водой из лужи, и он послал ему вслед полный ненависти взгляд. Иномарка вильнула и врезалась в припаркованную рядом с банком инкассаторскую машину.
 
Ведун беззвучно хохотал, наблюдая, как секьюрити вместе с бойцами вневедомственной охраны расстреливают водителя сквозь тонированное лобовое стекло. Но когда из открывшейся дверцы вывалилась и нелепо повисла на ремне безопасности мёртвая девушка, смех застрял в горле и превратился в горький комок. Нырнув в переулок, он прошёл к Английской набережной. Долго стоял, глядя в тёмные воды Невы, пока не зарябило в глазах от бесконечного движения волн. Какое ему дело до людей… 
 
На другом берегу, на набережной Васильевского острова смотрели влюблённо друг на друга сфинксы. Издалека они казались двумя маленькими собачками, одетыми в нелепые шутовские колпаки. Он вынул жезл и ещё раз внимательно его рассмотрел. Может быть, это старое оружие сегодня пригодится. Если только он сможет найти заклинание, и оно его не убьёт. Poste restante. До востребования.

*** 
  
Глухими улочками и проходными дворами он добрался вдоль канала Грибоедова до Сенной площади и попытался хоть немного перекусить в кафе под открытым небом, но его чуть не стошнило от вкуса чая, смрадно дымящегося из пластмассового стаканчика. Усталость терзала его, но надо было держаться, во что бы то ни стало, надо было сопротивляться, надо было жить.
 
Если он успеет до полуночи замкнуть звезду заклинания. Если он, пробираясь по закоулкам ставшего чужим города,  не встретит на пути простодушных демонов и вероломных людей. То, может быть, в полночь мир не разбудит полный ужаса вопль, вырвавшийся из миллионов глоток. Он всё предвидел и всё понимал, но не хотел умирать. Ему было до жути страшно и одиноко.
 
Безликой тенью промелькнул над крышами наблюдатель и скрылся за сеткой дождя. Жаль, но к нему никто не подойдёт и не предложит помощи. Зачем кому-то решать чужие проблемы? Ведь братство вечно. В отличие от его рядовых. И оно не унизиться до благодетельства. Белые ночи в разгаре, но это ничего не значит. Идёт дождь и заката не будет. А без солнца магия бессильна. Хорошая отговорка для сезона ливней в городе болот. 
 
Да будьте вы прокляты!..

*** 
 
Его путь напоминал рисунок лабиринта, придуманного безумцем. Он петлял, запутывая следы. Паранойя? Паранойя… Медленно передвигаясь с потоком пешеходов, шёл, сворачивая на узкие улочки, где прохожие озирались и прибавляли шаг, завидев сутулую фигуру, завёрнутую в хлопающий на ветру плащ с капюшоном. К подкладке был пришит длинный потайной карман. Грубый слиток, спрятанный в нём, топорщил ткань и больно бил по рёбрам. Полную и достоверную историю этого артефакта Василий не знал. Лишь смутно помнил о том, что ещё перед войной отец рассказывал ему об этой семейной реликвии, передававшейся из поколения в поколение Кощуновых. В страшную зиму блокады они чуть не обменяли этот раритет на буханку хлеба. Им тогда было всё равно. Смешно. Спасать мир куском железа, которого по какой-то причине не брала ржа. Лишь пятна то ли крови, то ли краски въелись в древние надписи, испещрившие грубую поверхность жезла. Poste restante?..

Его нагнала собака и крадучись пошла за ним, пока он кривыми переулками пробирался к Казанскому собору. Мокрая шерсть на собаке вставала дыбом, из оскаленной пасти показывались клыки, когда он пытался подозвать пса и заглянуть ему в глаза. Человеческий взгляд… слишком много в них было ненависти к нему. В прыжке он накрыл плащом выродка, и когда поднялся из грязи и скрылся в арке двора-колодца, у стены остался лежать скрючившийся мертвец. 
 
Он не любил тех, кто калечит свой облик. Чудовище с душой человека – что может быть мерзостней и гнусней? Что может быть отвратительней этой твари? Наверное, только человек с душой чудовища.

***

Дождь хлестал по железной крыше гаража, каким-то чудом поместившимся в узкой щели между домами. Василий достал промокшую пачку «Беломора» и, присев на разбитый ящик, с наслаждением закурил. Рядом с гаражом по стене, покрашенной когда-то жёлтой краской, а ныне серой с каким-то нездорового цвета оттенком, стекали потоки воды. Он курил и ждал, тревожно всматриваясь в косую трещину, пересекающую здание от крыши до фундамента. 

Вспышка молнии покачнула тень дома, громыхнул гром, и кусок стены рухнул на асфальт, засыпав осколками половину двора. Под слоем кирпичей скрывалась узкая дверь. В свете фонарей тускло блестел замок. Василий осторожно шагнул на крыльцо и дёрнул за ручку, осыпав остатки раствора. Петли жалобно взвизгнули, и ведун, сорвав запоры, оказался в маленькой каморке, заполненной бумагами, книгами и чем-то бесформенным, мерзким на вид. В углу стоял мешок, от которого шёл тошнотворный запах. 

Отец собрал все ингредиенты заклинания, словно предчувствовал, что расплата настанет скоро. Часть из них досталась ему от деда. Только этого оказалось мало. Собранные артефакты не спасли портельщика. И не могли спасти. Зачем пытаться справиться с тем, что ты не в силах победить? Кощунов - старший привык действовать в одиночку, из-за чего и погиб, ему просто не хватило времени. Если б только…
 
Дверь распахнулась,  и в клетушку ввалился амбал с бритой головой, на которой блестели капли дождя. На шее у вошедшего здоровяка ярко посвёркивала цепь в палец толщиной.
 
- Ты чё, в натуре? Бомжевать тут вздумал?! 
 
- Нет, я хозяин этой комнаты, - спокойно ответил Кощунов, который за несколько лет всеобщей анархии научился общаться с подобными типами.

- Чё?! Хозяин?! – окрысился здоровяк и потянулся к заднему карману выгоревших до белизны джинсов. – Я те щас покажу, кто здесь тут!
 
Василий быстро схватил накачанные до безобразия руки братка и шепнул ему на ухо несколько слов. Тот отшатнулся, с ужасом и недоверием таращась на Кощунова, который качал головой и сочувственно смотрел на «нового русского», удачливого владельца частной автомастерской, расположенной в том самом ржавом гараже. 
 
Жаль, что люди так бояться правды. Да, она жестока и неприятна. Но что-то же в мире должно быть истинным до омерзения. Он не сказал местному громиле ничего такого, чтобы тот не знал или о чём не догадывался. Василий зачитал ему вслух эпитафию, которая вскоре будет высечена на полированном граните. Ничего личного. Будущее не изменить.

***
 
Дождь. Будто водопад низвергается с небес, силясь смыть город в Финский залив. Василия уже шатало от голода. Он зашёл в одну из кооперативных забегаловок, которых открылось в последнее время великое множество, и бросил мешок под стол. Равнодушно скользнув взглядом по разношёрстной публике, встал в конец очереди и задумался. Всё слишком просто и легко получается. Словно головоломка вдруг начала сама собой собираться во что-то осмысленное.  До этого мешанина осколков лишь мёртво блестела острыми краями и никак не хотела складываться во что-то цельное. Если так дальше пойдёт, то у него есть шанс покончить с этим дурацким проклятием, ведь…
 
- Мужчина! Ваша сумка!
 
Быстро хлопнула дверь, мелькнула в запотевшем окне тень, но тут же сквозь толстые стены послышался нечеловеческий вопль, и полыхнула розовая вспышка, выхватившая из хмари сумерек оплавившийся, покорёженный бок машины.
 
Идиоты. Какие всё-таки люди кретины! Расплатившись за шаверму и бутылку «Балтики», он быстро выскочил на улицу и увидел, как толпа опасливо нависла над трупом, покрытым белым налётом мокрого пепла. Протолкавшись вперёд, он назвался доктором и начал осматривать мертвеца. Эта небольшая ложь позволила ему добраться до мешка и незаметно сунуть его в отверстие дождевого слива. Посоветовав вызвать скорую помощь, он выбрался из толпы и неторопливо направился к Фонтанке. Обогнул квартал и вышел на набережную, на ходу жуя остывшую соломку резко пахнущего от специй мяса. Оно было настолько солёным, что после каждого куска приходилось жадно припадать к бутылке с тёплым чуть горчащим пивом. То, что холщовая сумка мокнет под проливным дождём - его волновало мало. Её содержимому это не могло повредить. 
 
Действительно, всё, что ему было нужно в настоящий момент, было завёрнуто в пергамент и надёжно спрятано на груди в кожаной ладанке. Он был уже почти у цели. Свернув на Гороховую и двигаясь по направлению к Адмиралтейству, он несколько раз переходил с одной стороны улицы на другую. Шёл, словно к чему-то принюхивался, прислушивался, приглядывался. Несколько раз дёрнуло вбок, и тихий женский голос пропел первую строчку из «Птицелова». Преследование наблюдателей уже стало утомлять. Но он, продавливая сетку дождя, раздвигая косые струи, двигался навстречу странному ветру. И когда гнёт стал невыносимым – голова просто раскалывалась от боли – свернул в незаметную низкую арку и, пройдя два крохотных дворика, с трудом открыл тяжёлую дверь со скрипучей пружиной. Ввалился в парадную, пахнущую кошачьей мочой и чем-то сладковато-кислым, и замер, прислушиваясь к тишине, пытаясь сквозь мерный шум дождя услышать низкий гул. Это ему удалось – то, к чему он так стремился, было спрятано на четвёртом этаже.
 
«А в гробу я видал… перестроечку, на кладбище двухтысячный год. Мы устроим с соседом попоечку… если он ко мне ночью придёт. И сбылись предсказания… точно ведь, перейдя лишь на воду и хлеб… с ним мы вместе вставали… на очередь, чтоб попасть в фешенебельный склеп…»
 
Голос хрипел из-за двери на третьем этаже, но надрыв его был фальшивым. Кто-то терзал гитару и пытался репетировать очередную анти-чего-то-там песню. Кощунов покачал головой. Всё пройдёт. Канут в Лету митинги, защита Англетера, марши зелёных, демарши коммунистов, затем внуки тех, кто брал Рейхстаг, побреют головы и пойдут крушить ларьки. Всё ради справедливости, ради призрачного счастья, ради глотка свободы, распевая коряво-сочинённые песни во всю глотку, которую спустя десять лет заткнут валютой, пахнущей газом и нефтью.
 
А может быть не надо никого спасать? Одинокий фонарь качался на проводе посреди улицы, отблескивая в мутном от грязи окне лестничной площадки.

Электрический щиток был устроен на высоте трех с половиной метров. Василий взмыл под потолок и осторожно, чтобы не шуметь, сломал замок. Певец этажом ниже вдруг замолчал, ведун заторопился и слишком быстро открыл дверцу. Тишину взрезал визг ржавого железа. Тут же послышались шаги за высокой дверью квартиры, стук цепочки, и сквозь щель на него уставилась старушка. Он успел вставить в гнездо выдернутый из ладанки кристалл и теперь в мертвенно-бледном свете висел под потолком.
 
- Электрика вызывали?
 
Глухой стук упавшего тела был ему ответом. Он торопливо опустился, отворил дверь напротив и шагнул в бесконечный коридор коммунальной квартиры, удлиняющийся с каждым шагом, уходящий в тусклую вечность.

*** 
 
Эти червоточины расползались по городу, словно сеть каменной паутины, сложенной из кирпича, но сотканной из каверн. Пустоты между домами, первоначально предназначенные для того, чтобы огонь при пожаре не перекинулся на соседний дом, а ныне скрытые со стороны фасадов слоем лепнины и гипса – были идеальным местом для хранения того, что не было предназначено чужому взору и что опасно было держать дома. Если живёшь скрытно, то без тайников не обойтись. Он обошёл их почти все. Он взял из них всё. Он побывал после везде и сделал то, что задумал. 
 
Несколько раз дорогу преграждали пьяные компании, он попадал в эпицентр каких-то стихийных митингов, пикетов и сборищ. Пламенные речи довольно тоскливо звучали среди шума воды, низвергающейся с осатаневших небес.

Лишь однажды ему стало не по себе, когда он наткнулся на несколько человек, которые взявшись за руки, стояли в серебристых плащах под ливнем и смотрели вверх. Он бы прошёл мимо, мало ли сумасшедших породила безумная пора перестройки? – но его поразило то, что он увидел. В небе  над импровизированным хороводом то открывался, то закрывался просвет в облаках. Призрачный лунный луч падал на измождённые лица, а вокруг не было никого. И тоска – вселенская печаль от того, что никогда не побывать, не увидеть, не узнать иных миров – сдавила сердце. Захотелось встать в круг, расцепить руки и сжать холодные ладони друзей, пытающихся вот так нелепо и смешно изменить мир.
 
Морок пропал, как только он прошёл сквозь арку и очутился в дворе-колодце лицом к лицу со сворой бродячих собак. Василий понял, что погорячился, убив днём оборотня. Выродки не прощают врагов, поэтому братство никогда не трогает этих бешеных псов. Он встал спиной к стене. Медленно достал из кармана жезл, перехватил его посередине, а на вторую руку намотал полу плаща. Вечер обещал быть неимоверно долгим.

***
 
- …Город - это огромная головоломка, пазл, который не каждый сможет разгадать. Но кто сложит кусочки в нужном порядке - получит ключ от его сердца. Ты точно хочешь этого? – собеседник спросил небрежно, словно заранее знал ответ.
 
Ведун стоял на тротуаре, опёршись о покосившийся столб, на котором ветер качал расписание автобусов, и его мутило от запаха крови. Плащ пропитался ею вперемешку с сукровицей, и казалось, что одежда насквозь провоняла запахом псины и собачьих экскрементов. Капли дождя разбивались о крышу чёрного «мерседеса» и стекали кривыми струйками по лобовому стеклу. 
 
- Нет, не хочу… Тяжёлый день… простите магистр… Я… Надеюсь, я не нарушил заповедей?
 
Подбородок визави скрылся под короткой изогнутой трубкой, и облачко дыма вылетело из приоткрытой дверцы. Какого чёрта этот жирный боров притащился с Финского залива, из Репино сюда в трущобы центра? Помочь?! Нет. Он и тогда, триста лет назад сидел в Ниеншанце, покуривая неизменную трубку, и смотрел, как погибает прадед; наблюдал, присматривался, принюхивался к силе, которой, быть может, будут обладать потомки беглого холопа.
 
- Ну, что ж… удачи!.. – магистр лениво махнул рукой, и черный автомобиль, поднимая фонтаны брызг, унёсся в ночную мглу, мелькнув несколько раз под фонарями.
 
Василий остался один. Эта встреча отняла все силы, и он тяжело сполз на поребрик, опустив ноги в мутный поток несущейся мимо воды. Найдя в водосливе сумку, он привязал её к поясу и проверил на ощупь содержимое. Череп был цел. 

***
 
Над Европой циклон мерно раскручивал амёбу облаков. Два глаза тайфуна двигались навстречу друг другу, чтобы слиться и породить нечто неимоверно грандиозное – шторм, внушающий страх и благоговение. Стихия взяла разбег и начала скольжение к точке сосредоточения магических линий, которые по чьей-то злой воле сплелись в клубок над устьем полноводной реки, впадающей в Маркизову лужу.
 
Над городом нависла мгла. Низкие облака летели под напором шквального ветра, струи дождя свивались в жгуты, бившие с размаху по ржавым крышам, под которыми пытались укрыться те, кто мечтал уснуть этой безумной ночью. Вода стекала, грохоча по водостокам, катилась пенными волнами по пустым улицам, заливала закрытые железными решётками спуски в метро. Беснующейся массой катила по низким тротуарам, чтобы низвергнуться в каналы и напитать скверной набухшую Неву.
 
Маленькая фигурка стояла, вцепившись в гранит парапета, на причале Петропавловской крепости. Человек тревожно вглядывался в окончание шпиля собора, скрытого снизу куртиной, а сверху – низкой облачностью. Белая ночь придала бы городу очарование, если бы не шторм, разлившийся над каменными берегами и брикетами низких домов.
 
Взлетев над бастионом, ведун осторожно прикоснулся к сети заклинаний, ограждающих укрепления и отводящих взгляд полуночных прохожих. Может быть, это хорошо, но препятствие должно быть разрушено тотчас же. Времени оставалось мало, его дьявольски не хватало. Надо было спешить, но промедление или торопливость могли стоить жизни. «Не спеши, но поторапливайся!..» Отец был прав в одном: из пике лучше выходить в ста метрах над землёй, чем на полметра ниже.
 
Оскальзываясь на мокрой крыше, он шёл, рискуя в любой момент нарваться на ловушку, но ему повезло. Тот, кто строил крепость, надеялся на её долговечность, но время взяло своё. При очередной реставрации несколько камней были заменены. На этом месте пахло гнилью и плесенью. Василий продавил тонкую плёнку заклинания и оказался внутри защитного кокона. Облетев шпиль несколько раз, он приблизился к Ангелу и снял с креста окоченевшее тело отца, оставив на верхней точке захваченный с собой старый череп. 
 
Лицо мертвеца было искажено судорогой, словно жестокая сила терзала его. Он осторожно опустил труп на скамейку около Комендантского дома и неподвижно просидел рядом с ним до удара курантов, отбивающих без четверти полночь. После того как звон затих тело отца исчезло. 

***
 
Над городом возникло сияние, усиливающееся с каждой секундой, наполняющее края облаков нестерпимым светом, от которого наливались блеском позолоченные шпили и кресты куполов. Идущие от них лучи вонзались во тьму космоса, который изливался на устье Невы, покрытое, словно коростой, кварталами домов… 
 
…он открыл глаза и мутным взором оглядел дорожки, на которых лежали сорванные ветром ветки.

Возле часовни на Введенской улице возникла призрачная фигура...
Рядом с дворцом Юсуповых в пруду вскипела вода…
В костёле, стоящем в Ковенском переулке истошно взревел орган…
На складах Новой Голландии взметнулись в небо языки пламени…
Сфинкс на набережной Робеспьера встал на задние лапы и с грохотом шагнул на мостовую…

…морось превратилась в водяную пыль, полночная мгла охватила город, стало трудно дышать, но стон, всхлип привёл его в чувство и он увидел, что стоит по щиколотку в тёмном тумане, разбегающемся волнами по аллеям крепости.
 
Рванувшись вверх, он попытался освободиться от тянущей к земле поволоки, но вспышка молнии ослепила его. Разряд вонзился в Ангела и осветил низкий край облаков. 
 
Он висел всего лишь миг между светом и тьмой, но он показался ему вечностью. Зародившаяся над шпилем воронка, втягивая в себя облака, струи дождя и мелкие кристаллы града, нависла над крепостью. С земли, подбирая упавшие листья, небольшие камни и ветки, ему навстречу ввинчивался второй вихрь.
 
Два циклона - с востока и запада, остановились, словно наткнулись на невидимую преграду, но двинувшись по спирали, вокруг друг друга, слились в один мощный тайфун с бешеным исступлением накрывший Финский залив.

У него оставалось несколько минут. Несколько мгновений, чтобы остановить безумство стихии, вызванной проклятием. За бесконечно долгий день он понял одно – чтобы уничтожить тьму недостаточно света.  Но если свет имеет источник, то где найти источник тьмы? И тут его осенило! Череп прадеда, проклявшего это место! Он сам принёс его сюда и водрузил над городом…
 
Обдирая руки в кровь, он начал карабкаться на крышу собора, чтобы успеть взобраться по качающимся, выпадающим скобам на шпиль. Во что бы то ни стало надо предотвратить катастрофу, стереть проклятие, избавиться от бедствия!
 
Сзади, не давая лететь, хватала за полы плаща разлившаяся по воде тьма, сверху лился ослепительный свет, зловещей вуалью накрывающий город. 
 
Неимоверным усилием он дотянулся до криво ухмыляющегося черепа, и уже в падении понял, что это его смерть. Но, сжав в руках жезл, сдавив изо всех сил обжигающие кости, он разрушил в прах прошлое, и оно протекло сквозь коченеющие пальцы, разлилось грязью по брусчатке и вместе с его кровью впиталось в гранит.

***
 
Чёрная машина въехала на территорию Петропавловской крепости и остановилась рядом с Монетным двором на стоянке экскурсионных автобусов. Из «мерседеса» вышел седой толстяк и, тяжело отдуваясь, прошёл к «скорой помощи», возле которой толпились люди и о чём-то оживлённо переговаривались. Один из них показывал на шпиль и горестно качал головой. На носилках, покрытый с головой тканью, лежал труп. Когда толстяк наклонился и решительно встряхнул тело, все оцепенели, но старик, не обращая внимания на окружающих, щелкнул мертвеца по носу и произнёс: «Тебе удалось, ведун… Но домой полетишь сам. Не хочу, чтобы ты испортил мне кожаные сиденья». По телу Василия прошла судорога, он со всхлипом вздохнул, открыл заплывший от синяка глаз и, глядя мимо магистра, неожиданно подмигнул встающему над горизонтом огромному солнцу.